Меню

Артюр рембо вечерняя молитва анализ

Рецензии на произведение «Артюр Рембо. Вечерняя молитва»

Талантливый поэт и мерзкий хулиган одновременно — в этом весь Рембо. Как впрочем и любой из т.н. «проклятых поэтов».
Огромное спасибо Вам за перевод!

Дмитрий, благодарю!
Именно этот перевод достался если не кровью, то изрядной тратой сил с нескольких приступов. Рембо давно нет, но его характер остался в стихах.

Кипящий стих.
Браво, Евгений!
Всего доброго.
Виорэль Ломов.

Виорэль, благодарю!
Стих тяжёлый, тёмный и коварный — при всей внешней простоте. Впрочем, почти все стихи Рембо таковы — с тройным дном.

Более чем прекрасно! Истинный Рембо.
Приветствую и поздравляю Вас! Впрочем, и за всё остальное.

Николай, спасибо!
Прежнюю версию пришлось укокошить — она была из рук вон плоха.

Знакомое дело. Без этого — никуда.

бездонная Он бочка,
погиб гелиотроп.
ах как мне жаль цветочка —
увял, сгорел, «утоп»))
.
ещё раз спасибо, Андрей. трудно читается во фр.варианте и лексика не простая, а в русском — одно удовольствие!)
.
очень!!

Галина, спасибо!
Рембо — поэт тёмный, это стихотворение — не исключение. При чтении оригинала не всегда понятно, что к чему и откуда что взялось. Но сделать русскую версию очень хочется 🙂

а как же прекрасный херувим с руками брадобрея

я коротаю интернет за кружкою резной
от пива мой живот как от плохой поэзии
но это для потомков всё равно
так кажется у пастернака

пена у рта читается двояко
табака
не зная фр
я не увидел

а так
музыкально
похоже
и всё

Не «с руками», а «в руках у».
«. une Gambier aux dents»; гамбье — трубка с очень длинным мундштуком и маленьким чубуком; именно такую курил Рембо.
Спасибо.

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021. Портал работает под эгидой Российского союза писателей. 18+

Источник статьи: http://stihi.ru/comments.html?2014/07/07/7740

Артюр рембо вечерняя молитва анализ

Перевод с французского и примечания Михаила Яснова

История русского Рембо начала свой отсчет в 1894 г., когда появились первые переводы его стихов: это были знаменитые «Гласные», а затем — не менее знаменитые «Завороженные». Весь ХХ век русская поэзия подбиралась к французскому гению, то стараясь его вписать в символические условности Серебряного века, то превращая его не просто в бунтаря, каким он безусловно был, а в главного поэта Парижской Коммуны. «Пьяный корабль» насчитывает добрых два десятка опубликованных переводов, не считая самодельных, самиздатовских, гуляющих по интернету, — такого Рембо тоже немало.

Рембо — юный, вздорный, он почти школьник; его хочется приручить, пообломать, заставить поработать на себя. Ничего не получается. Мало того что он сотворил форменное безобразие с французской просодией (и мы до сих пор только приблизительно представляем себе, что со всем этим делать по-русски), но и по сути в его стихах немало того, что традиционно считается безобразным: он богохульствует, издевается над всем и вся, особенно над обывателями буржуазного толка и под стать им особями женского пола; он презирает «высокие порывы»; он ненавидит церковь и ее служителей; он готов пародировать чуть ли не всю предшествующую, а особенно современную ему поэзию. Он измучен отроческими комплексами, тиранией матери, идиотизмом провинции и пьянством богемы. Он рвется к саморазрушению, которое называет «ясновидением».

Амплитуда его стихов необыкновенно широка — от тончайшей, чуть ли не расползающейся при неосторожном дыхании лирики до безоглядной плотской грубости. Здесь и гнездится тот особый культ эстетики безобразного, от которого никуда не деться в истории поэзии прошлого столетия. Русский стих достаточно поднаторел во всем этом, и опыт Рембо ему явно не чужд.

И, волю дав шальным ветвям,

Деревья в окна до рассвета

Стучались к нам, стучались к нам.

Дрожали, прикасаясь к полу,

Следил, как поздний луч над ней

Но слишком томным был и слишком

Нескромным этот звонкий смех.

И, под рубашку спрятав ножку,

«Отстань!» — косилась на меня,

Притворным смехом понемножку

Она пыталась отстраниться

Вот так-то лучше, но постой-ка…»

Я грудь ей начал целовать —

И смех ее ответный столько

Соблазнов мне сулил опять…

И, волю дав шальным ветвям,

Деревья в окна до рассвета

Стучались к нам, стучались к нам.

Вариант «Первого вечера» стал одной из редких прижизненных публикаций Рембо

(в сатирическом еженедельнике «Шарж» 13 августа 1870 г.). Публикация, действительно, оказалась настолько редкой (единственное из стихотворений 1870 г., опубликованное в «литературный период» жизни автора), что была обнаружена только в 1934 г. И факт появления в сатирическом издании, и название этой первой публикации («Три поцелуя»), и сохранившееся в рукописи еще одно название («Комедия в трех поцелуях») — все свидетельствует об иронии поэта, который подтрунивает над пошловатым, салонным, заштампованным образом чувственной любви и в то же время стремится максимально точно запечатлеть эту запретную, но весьма привлекательную для юного автора тему. Страсть Рембо-школьника к литературной пародии, нередко эксцентрической, отразилась в значительном количестве его поэтических произведений, придав им «филологическую» многослойность и ассоциативность.

Шарлевиль, Вокзальная площадь

Вот привокзальный сквер, покрытый чахлым ворсом

Газонов, здесь всему пристойность придана:

Сюда по четвергам спешат мещане на

Гуляние, мяса выгуливая с форсом.

Под звуки «Вальса флейт» оркестрик полковой

Вздымает кивера, покуда на припеке

Известный местный франт гарцует как герой,

И выставил, кичась, нотариус брелоки.

Фальшивит музыкант, лаская слух рантье;

За тушами чинуш колышутся их клуши,

А позади на шаг — их компаньонки, те,

Кто душу променял на чепчики и рюши.

Клуб бакалейщиков всему находит толк,

Любой пенсионер — мастак в миропорядке:

Честит политиков и, как на счетах, — щелк,

Щелк табакеркою: «Ну, что у нас в остатке. »

Довольный буржуа сидит в кругу зевак,

Фламандским животом расплющив зад мясистый.

Хорош его чубук, душист его табак:

Беспошлинный товар — навар контрабандиста.

Гогочет голытьба, забравшись на газон;

А простачок-солдат мечтает об объятьях —

О, этот запах роз и сладостный тромбон! —

И возится с детьми, чтоб няньку уломать их…

Я тоже здесь — слежу, развязный, как студент,

За стайкою девиц под зеленью каштанов.

Им ясно, что да как; они, поймав момент,

Смеются, на меня бесцеремонно глянув.

Но я молчу в ответ, а сам смотрю опять —

Вот локон, завиток, вот сахарная шея…

И спины дивные пытаюсь угадать,

Там, под накидками, от храбрости шалея.

На туфельку гляжу, сгорая от тоски…

Их плоть меня манит всей прелестью и статью.

Но смех и шепот рвут мне сердце на куски —

И жаркий поцелуй с их губ готов сорвать я…

Эта антибуржуазная сатира (известная у нас по замечательному переводу Бенедикта Лившица) для искушенного уха привлекательна еще и тем, что в стихотворении немало реминисценций из стихов Шарля Бодлера и поэта-парнасца Альбера Глатиньи. При переводе они остаются за скобками (или, вернее, в скобках — если бы рядом можно было дать переводы и этих образцов). И выставил, кичась, нотариус брелоки. — Зажиточные буржуа, по моде времени, носили на цепочках от карманных часов брелоки с выгравированными на них вензелями владельцев. Беспошлинный товар — навар контрабандиста. — Имеется в виду бельгийский табак: родной город Рембо Шарлевиль, неподалеку от границы с Бельгией, был местом сбыта контрабандного товара. О, этот запах роз… — Намек на запах дешевых сигарет, которые продавались в пачках розового цвета. Как жаркий поцелуй с их губ готов сорвать я… — Последняя строка стихотворения была изменена Рембо по просьбе его школьного учителя Жоржа Изамбара, который увидел в первоначальном варианте некоторую фривольность. Возможный вариант перевода: «Но смех девичий рвет мне сердце на куски — / И я уже готов сорвать с них эти платья…»

Читайте также:  Хвалебный возглас в молитве христиан 6 букв сканворд

Из ванны, сдавшейся от времени на милость

Зеленой плесени, как полусгнивший гроб,

Чернявая башка безмолвно появилась —

В помаде волосы, в морщинах узкий лоб.

Затем настал черед оплывшего загривка,

Лопатки поднялись, бугристая спина,

Слой сала на крестце… Так плоть ее жирна,

Что, кажется, вода лоснится, как подливка.

Весь в пятнах розовых изогнутый хребет.

Теперь, чтоб довершить чудовищный портрет,

Понадобится мне большая откровенность…

И бросится в глаза, едва стечет вода,

Как безобразный зад с наколкой «Clara Venus»

Венчает ануса погасшая звезда.

Комментаторы связывают этот эпатирующий сонет со стихами парнасцев — широко известного Франсуа Коппе и уже упоминавшегося малоизвестного Альбера Глатиньи. Последний был бродячим комедиантом, ранняя смерть от чахотки не дала развернуться его поэтическому таланту; по своей судьбе Глатиньи оказался близок «проклятым поэтам». Как свидетельствует друг и биограф Рембо Эрнест Делаэ, юный Рембо увлекался книгой Глатиньи «Безумные виноградники и Золотые стрелы» (1870), откуда черпал темы для некоторых своих стихов (а нередко — и для пародий). Анадиомена (греч.) — «Появившаяся на поверхности моря»: одно из прозваний Афродиты. Clara Venus (лат.) — Блистательная Венера.

В «ЗЕЛЕНОМ КАБАЧКЕ», ПЯТЬ ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ

Я восемь дней бродил, я стер до дыр ботинки,

И вот в Шарлеруа свернул, полуживой,

В «Зеленый кабачок», и заказал тартинки,

Пусть и с холодною, а все же с ветчиной.

Сев за зеленый стол, блаженствуя, как в сказке,

Я ноги вытянул: душа была в ладу

С лубками на стене. И вскоре, строя глазки

И титьками вовсю качая на ходу,

Служанка — не из тех, кого смутишь объятьем! —

Смеясь, мне принесла тартинки и под стать им

На блюде расписном уложенные в ряд

Кусочки ветчины, пропахшей луком, нежной,

И кружку полную, где в пене белоснежной,

Как в облаке, тонул мерцающий закат.

В конце августа 1870 г. Артюр Рембо совершил свой первый побег из дома (потом подобных побегов будет предостаточно); ехал без билета, поэтому был пойман как «заяц» и препровожден в парижскую тюрьму Мазас, где провел восемь дней. После освобождения Изамбар отправил его в городок Дуэ, к своим родственницам, а потом Рембо убежал в Бельгию, где еще больше недели путешествовал без гроша в кармане. Сонет как раз и написан по следам этого путешествия, во время которого юный беглец был беззаботен и даже счастлив. «Зеленый кабачок». — Название постоялого двора в г. Шарлеруа, который был в то время промышленным центром южной Бельгии; как вспоминают современники, в этом кабачке все — от стен дома до мебели — было выкрашено в зеленый цвет. Пять часов пополудни. — Так называемый «зеленый час», час аперитива, время, когда постоянные посетители питейных заведений усаживались за столики пить абсент, который в среде парижской богемы назывался «зеленой колдуньей». Эта тема нашла развитие в поэзии «проклятых поэтов»: Шарль Кро посвятил «зеленому часу» отдельное стихотворение, которое начиналось строками: «Мысль как бы в гамаке плывет, / Покачиваясь утомленно. / Бьет пять, и оросит вот-вот / Желудки нам абсент зеленый» (перевод Ю. Корнеева).

Символика зеленого цвета как цвета абсента, алкоголя занимает особое место в поэтике Рембо. Там, где у него возникает зеленый цвет, почти непременно идет аллюзия на пьяное застолье, которое нередко воспринимается как символ покоя и счастья (например, в «Гласных»), а в знаменитом стихотворении «Сестры милосердия» он поминает абсент как свою «зеленую Музу». Позднее, в автобиографической «Исповеди» (1895), Поль Верлен, говоря об абсенте, воскликнет: «Что за идиот окрестил его волшебным, зеленой Музой!»

Источник статьи: http://magazines.gorky.media/zvezda/2004/11/stihotvoreniya-13.html

Поэзия-буфф. Выпуск 3. Артюр Рембо

Эта фраза, а скорее некий обломок мысли, была оставлена Полем Валери, французским поэтом, имевшим некоторые сходства в биографии с Рембо. Понимать и воспринимать её каждый может по-своему, слишком противоречивой, а может и достаточно однозначной, остаётся роль Артюра Рембо в мировой поэзии. Однозначной, потому что безусловно он обогатил её, как грязными щипцами, раздвинул её горизонты. Противоречивой, тут и разъяснять нечего, его либо обожают, либо ненавидят – равнодушным он не оставляет никого. Пусть это и звучит до боли банально! Можно ли добавить что-то новое о Рембо? Трудно сказать… Слишком хорошо всё изучено, проштудировано, обсосано и облизано. Но пролить дополнительный свет из нескольких прожекторов на эту и без того искрящуюся жизнь непременно надо! Она того заслуживает. Итак, Артюр Рембо родился в Шарлевиле, провинциальном городке на севере Франции в 1854 году. Отец оставил мать с четырьмя детьми, когда Артюру было четыре. Она воспитывала их одна, возможно тогда и развился её деспотический характер. Рембо начал писать стихи в 15 лет, бросил в 19. И не потому что его настигла ранняя смерть, его она будет поджидать в марсельском госпитале только в 37, когда он скончается от гангрены. Всё потому что он посчитал, по собственному выражению, что «достаточно мыслить». Однако это не был мимолётный юношеский порыв – больше он не напишет ни строчки. Во всём что он делал, говорил, думал была какая-то фатальность, тяга к саморазрушению. Рембо участвовал в восстании Парижской коммуны, которая не просуществовала и трёх месяцев. Даже его роман с Верленом, проведённый в скитаниях, одна из самых ярких страниц в биографии обоих, был обречён на провал, несмотря на их духовное родство. Но какой провал! Со стрельбой в финале! Кровь, тюрьма (хоть Рембо и отказывался от обвинений) и разлука на всю жизнь… Брак Верлена так и не восстановился, мальчишка сумел подточить его у самого основания, а сам себя обрёк на дальнейшие скитания, теперь уже в мировых масштабах: Эфиопия, Египет, Йемен… Нет, он не бродяжничал, торговал кофе, пряностями, шкурами, оружием. Он полностью отрёкся от призвания с той гениальностью, с которой мог только он. Почти ничего не опубликовав при жизни, как мало Рембо оставил нам! Как много из его работ утеряно! И в этой небрежности был он весь. Артюра Рембо принято называть гением. Увы, всевозможными клише уязвимы все популярные люди, а в ХХ веке он обрёл популярность невероятную, посмертную и оттого еще более фантастическую (даже здесь он остался собой). Его так называемая «низовая» эстетика, его невообразимые метафоры (для любителей поэтической составляющей), его нарочитая распущенность притягивают. Его дар предвидения, в первую очередь собственной судьбы, которую он разглядел еще в «Пьяном корабле». Его попытки «выразить невыразимое», основываясь на галлюцинациях. Что еще нужно, чтобы занять своё место в истории? Не имея таланта, он бы стал просто вульгарным поэтишкой, будь менее эпатажен, остался бы одним из «проклятых». Артюр Рембо сумел пройти по тонкой грани, удержать равновесие в этом смысле, хоть и скульптурная композиция, посвященная ему называется «Путник в башмаках, взлетевших кверху». Название перефразирует прозвище, которое дал ему Верлен – «Путник в башмаках, подбитых ветром». И как же они оба верны. Рембо – предел.

Попрошу об одном, когда будете читать его работы, не бросайте после первого, второго, хотя у многих из вас, возможно, возникнет это желание. Прочитайте все до конца. Проникнитесь его «проклятостью», его безнадёжным талантом, без которого не существует поэзия декаданса.

Читайте также:  Molitva v pomosh pri sobesedovanii

Шарлевиль, Вокзальная площадь

Вот привокзальный сквер, покрытый чахлым ворсом
Газонов, здесь всему пристойность придана:
Сюда по четвергам спешат мещане на
Гуляние, мяса выгуливая с форсом.

Под звуки «Вальса флейт» оркестрик полковой
Вздымает кивера, покуда на припеке
Известный местный франт гарцует как герой,
И выставил, кичась, нотариус брелоки.

Фальшивит музыкант, лаская слух рантье;
За тушами чинуш колышутся их клуши,
А позади на шаг — их компаньонки, те,
Кто душу променял на чепчики и рюши.

Клуб бакалейщиков всему находит толк,
Любой пенсионер — мастак в миропорядке:
Честит политиков и, как на счетах, — щелк,
Щелк табакеркою: «Ну, что у нас в остатке. «

Довольный буржуа сидит в кругу зевак,
Фламандским животом расплющив зад мясистый.
Хорош его чубук, душист его табак:
Беспошлинный товар — навар контрабандиста.

Гогочет голытьба, забравшись на газон;
А простачок-солдат мечтает об объятьях —
О, этот запах роз и сладостный тромбон! —
И возится с детьми, чтоб няньку уломать их.

Я тоже здесь — слежу, развязный, как студент,
За стайкою девиц под зеленью каштанов.
Им ясно, что да как; они, поймав момент,
Смеются, на меня бесцеремонно глянув.

Но я молчу в ответ, а сам смотрю опять —
Вот локон, завиток, вот сахарная шея.
И спины дивные пытаюсь угадать,
Там, под накидками, от храбрости шалея.

На туфельку гляжу, сгорая от тоски.
Их плоть меня манит всей прелестью и статью.
Но смех и шепот рвут мне сердце на куски —
И жаркий поцелуй с их губ готов сорвать я.

Из ванны, сдавшейся от времени на милость
Зеленой плесени, как полусгнивший гроб,
Чернявая башка безмолвно появилась —
В помаде волосы, в морщинах узкий лоб.

Затем настал черед оплывшего загривка,
Лопатки поднялись, бугристая спина,
Слой сала на крестце. Так плоть ее жирна,
Что, кажется, вода лоснится, как подливка.

Весь в пятнах розовых изогнутый хребет.
Теперь, чтоб довершить чудовищный портрет,
Понадобится мне большая откровенность.

И бросится в глаза, едва стечет вода,
Как безобразный зад с наколкой «Clara Venus»
Венчает ануса погасшая звезда.

Она была почти раздета,
И, волю дав шальным ветвям,
Деревья в окна до рассвета
Стучались к нам, стучались к нам.

Она сидела в кресле, полу-
Обнажена, пока в тени
Дрожали, прикасаясь к полу,
Ее ступни, ее ступни.

А я бледнел, а я, ревнуя,
Следил, как поздний луч над ней
Порхал, подобно поцелую,
То губ касаясь, то грудей.

Я припадал к ее лодыжкам,
Она смеялась как на грех,
Но слишком томным был и слишком
Нескромным этот звонкий смех.

И, под рубашку спрятав ножку,
«Отстань!» — косилась на меня,
Притворным смехом понемножку
Поддразнивая и казня.

Я целовал ее ресницы,
Почуяв трепет на губах,
Она пыталась отстраниться
И все проказничала: «Ах!

Вот так-то лучше, но постой-ка. »
Я грудь ей начал целовать —
И смех ее ответный столько
Соблазнов мне сулил опять.

Она была почти раздета,
И, волю дав шальным ветвям,
Деревья в окна до рассвета
Стучались к нам, стучались к нам.

В «ЗЕЛЕНОМ КАБАЧКЕ», ПЯТЬ ЧАСОВ ПОПОЛУДНИ

Я восемь дней бродил, я стер до дыр ботинки,
И вот в Шарлеруа свернул, полуживой,
В «Зеленый кабачок», и заказал тартинки,
Пусть и с холодною, а все же с ветчиной.

Сев за зеленый стол, блаженствуя, как в сказке,
Я ноги вытянул: душа была в ладу
С лубками на стене. И вскоре, строя глазки
И титьками вовсю качая на ходу,

Служанка — не из тех, кого смутишь объятьем! —
Смеясь, мне принесла тартинки и под стать им
На блюде расписном уложенные в ряд

Кусочки ветчины, пропахшей луком, нежной,
И кружку полную, где в пене белоснежной,
Как в облаке, тонул мерцающий закат.

Потеет дождевой водицей
Кочан небес,
И с вожделеньем ваши лица
Слюнявит лес,

А ваши стертые подметки
В соплях луны.
Пора плясать, мои красотки,
Вы так страшны!

Мы с голубой мордовороткой
Любились всласть.
Ты мне жратву со сковородки
Бросала в пасть!

Мне белобрысая открыла
Путь на Парнас.
А я тебе за это — в рыло,
Вернее — в глаз!

Смердит помадой третья шмара,
Черна, как смоль.
Ты раздрочила мне гитару,
До, ми, фа, соль!

Тьфу, рыжая, сдирай одежду —
Да побыстрей:
Разит моей отрыжкой между
Твоих грудей.

Меня тошнит от вас, малютки,
И все ж пора
Решить, что гаже: ваши будки
Иль буфера.

Топчите старые ошметки
Моей тоски.
На пятки — в пляс, мои красотки! —
И на носки.

Трясутся бедра, гнутся выи
Моих подруг.
Хромые пони цирковые,
А ну-ка — в круг!

И эти ляжки, эти ряшки
Я рифмовал?
Да лучше бы я вас, милашки,
Освежевал!

Сгорайте в логове убогом
Падучих звезд!
Да будет ваш конец пред Богом
Уныл и прост!

Пусть ваши стертые подметки
В соплях луны, —
Пора плясать, мои красотки,
Вы так страшны!

Как падший ангел у цирюльника в руках,
Просиживаю дни за кружкою граненой.
И шея затекла, и поднывает пах,
Но трубкою смолю, дымком завороженный.

Я грезой обожжен и вымыслом пропах,
Горячим, как помет из голубятни сонной;
Лишь сердце иногда, отряхивая прах
Былого, зашумит кроваво-желтой кроной.

Мечты пережевав, как жилистый рубец,
И кружек сорок влив и переполнив недра,
Я выхожу во двор, бесстрастный, как Творец

Иссопа кроткого и сумрачного кедра,
И, целясь в небеса, повыше, наконец
Ссу на гелиотроп, неистово и щедро.

Когда ребячий лоб в запекшихся расчесах
Окутан млечною вуалью зыбких снов,
Подросток видит двух сестер златоволосых
И хрупкий перламутр их острых ноготков.
Окно распахнуто, и воздух постепенно
Вливает в комнату смятенье тубероз,
А пальцы чуткие и жутко, и блаженно
Блуждают в зарослях мальчишеских волос.
Он весь во власти чар певучего дыханья,
Но тут с девичьих губ слетает влажный вздох,
Чтоб усмирить слюну, а может быть, желанье
Вот-вот поцеловать, заставшее врасплох.
Сквозь трепет их ресниц, сквозь морок круговерти
Их пальцев, дивный ток струящих без затей,
Он слышит, как, хрустя, потрескивают в смерти
Вши, опочившие меж царственных ногтей.
В нем бродит Лень, как хмель, и, негою пьянея,
Он полон музыки, и снов ее, и грез,
И вслед за ласкою, чем дальше, тем вернее,
То жаждет зарыдать, то вдруг страшится слез.

Где в пятнах зелени поёт река, порой
Игриво за траву серебряною пеной
Цепляясь; где рассвет над гордою горой
Горит и свет парит в ложбине сокровенной, —

Спит молодой солдат, открыв по-детски рот
И в клевер окунув мальчишеский затылок,
Спит, бледный, тихо спит, пока заря встаёт,
Пронзив листву насквозь, до голубых прожилок.

С улыбкой зябкою он крепко спит, точь-в-точь
Больной ребёнок. Как продрог он в эту ночь —
Согрей его, земля, в своих горячих травах!

А ты, цветочный дух, ноздрей его не тронь:
Он спит. И на груди его ладонь —
Там, с правой стороны, где два пятна кровавых.

Свободен! Кулаки – в разодранных карманах,
Подобие пальто – все рвань, как ни надень;
Я за тобою шел, о Муза! – точно тень,
И о каких мечтал любовях несказанных!

В единственных штанах, в протертых, я бродил
И сыпал по пути, как Мальчик с пальчик, зерна
Созвучий. Охлаждал гортань, бросая взор на
Манящий ковш Большой Медведицы. Ловил

Воздушный шепот звезд во мгле обочин, где я
Осенним вечером сидел в траве, хмелея
От выпавшей росы, как выпивший вина;

Читайте также:  Встреча с ткачевым молитва

Когда следы химер я ощущал сквозь дыры
В подошвах – и щипал, как струны звонкой лиры,
Резинки башмаков, рифмуя дотемна!

К полудню в животе почувствовав позыв,
Таращится, вперясь в окошко, брат Милотий:
Там солнце, точно чан, застыло супротив,
Дурманя взгляд его, бессмысленный и скотий,
И брюхо вспученное светом окатив.

Он под периною елозит и томится,
И наконец, поджав колени, чуть живой,
Слезает, одурев: пытаясь исхитриться —
Одной рукой схватить горшок свой, а другой
Рубаху засучить до самой поясницы!

Вот он уже присел, он дрогнет, пальцы ног
От стыни скрючены, покуда солнце, медью
Блестя, висит в окне, как ледяной желток;
И нос Милотия, сверкающий камедью,
Трепещет, как полип, попав на солнцепёк.

Милотий у огня; в его руке трясучей
Потухла трубка, жар ему щекочет пах,
Губа отвисла, от штанин идёт вонючий
Дымок; и что-то там шевелится в кишках —
Как птица в требухе, в разворошённой куче.

А рухлядь вкруг него на брюхе тупо спит
В засаленном тряпье, под ветошью и сором;
Скамейки по углам, где пыль столбом стоит,
Как жабы, скорчились; раскрыли пасти хором
Комоды: их во сне изводит аппетит.

Смрад в тесной комнате застрял, как пища в глотке;
Набита голова Милотия трухой.
Он слышит: шерсть растёт на липком подбородке,
А сам заходится икотою глухой —
Да так, что вся скамья дрожит, как от щекотки…

И при луне, когда она сквозь полумрак
Каймой неровною обводит контур зада,
На розовом снегу тень приседает, как
Цветок диковинный среди ночного сада…
И только нос торчит, уставясь в Зодиак!

Рвёт сердце, словно в качку
Рвёт кровью молодость моя:
Здесь бьют за жвачку и за жрачку,
Рвёт кровью сердце, словно в качку,
В ответ на вздрючку и подначку,
На зубоскальство солдатья.
Рвёт сердце, словно в качку
Рвёт кровью молодость моя!

Срамной, казарменный, солдатский,
Их гогот пьян, а говор прян.
Здесь правит судном фаллос адский,
Срамной, казарменный , солдатский .
Волною абракадабратской
Омой мне сердце. океан!
Срамной, казарменный, солдатский,
Их гогот пьян, а говор прян.

Сжевав табак, не за тебя ли,
О сердце, примутся они?
Рыгая, примутся в финале
Сжевав табак, не за тебя ли?
Меня тошнит; тебя украли —
Как ни лелей и не храни.
Сжевав табак, не за тебя ли,
О сердце, примутся они

А — тьма, Е — белизна, И — пурпур, У — зелёный
О — синий. Тайное рожденье каждой гласной:
А — черный бархат мух — божественно прекрасно
Они над падалью гудят неутолённо.
Зловещая вода безвыходной лагуны.
Е — тайна глетчеров и белых королей.
И — пурпур, кровь плевка. Презрительные губы
В багряном бешенстве алеют веселей.
У — дивный океан зеленоватых прерий.
Весна алхимии. Морщины недоверий
На лбу искателей загадочных вещей.
О — резкий звук трубы и синий запах снега.
Молчанье звездных пропастей. Омега,
О — фиолетовый расцвет Ее очей.

Где снег ночной мерцает ало,
Припав к отдушине подвала,
Задки кружком, —

Пять малышей — бедняги! — жадно
Глядят, как пекарь лепит складно
Из теста ком.

Им видно, как рукой искусной
Он в печку хлеб сажает вкусный,
Желтком облив.

Им слышно: тесто поспевает
И толстый пекарь напевает
Простой мотив.

Они все съежились в молчанье.
Большой отдушины дыханье
Тепло, как грудь!

Когда же для ночной пирушки
Из печки калачи и плюшки
Начнут тянуть

И запоют у переборок
Ряды душистых сдобных корок
Вслед за сверчком, —

Что за волшебное мгновенье.
Душа детишек в восхищенье
Под их тряпьем.

В коленопреклоненной позе
Христосики в ночном морозе
У дырки той,

К решетке рожицы вплотную,
За нею видят жизнь иную,
Полны мечтой.

Так сильно, что трещат штанишки
С молитвой тянутся глупышки
В открытый рай,

Который светлым счастьем дышит.
А зимний ветер им колышет
Рубашки край.

Я спускался легко по речному потоку
Наспех брошенный теми, кто шел бичевой.
К разноцветным столбам пригвоздив их жестоко,
Краснокожие тешились целью живой.

И теперь я свободен от всех экипажей
В трюме только зерно или хлопка тюки…
Суматоха затихла. И в прихоть пейзажей
Увлекли меня волны безлюдной реки.

В клокотанье приливов и в зимние стужи
Я бежал, оглушенный, как разум детей,
И полуострова, отрываясь от суши
Не познали триумфа столь диких страстей.

Ураганы встречали мои пробужденья,
Словно пробка плясал я на гребнях валов,
Где колышатся трупы в инерции тленья
И по десять ночей не видать маяков.

Словно яблоко в детстве, нежна и отрадна,
Сквозь еловые доски сочилась вода.
Смыла рвоту и синие винные пятна,
Сбила якорь и руль неизвестно куда.

С той поры я блуждал в необъятной Поэме,
Дымно-белой, пронизанной роем светил,
Где утопленник, преданный вечной проблеме,
Поплавком озаренным задумчиво плыл.

Где в тонах голубой, лихорадочной боли,
В золотистых оттенках рассветной крови,
Шире всех ваших лир и пьяней алкоголя,
Закипает багровая горечь любви.

Я видал небеса в ослепительно-длинных
Содроганьях…и буйных бурунов разбег,
И рассветы, восторженней стай голубиных,
И такое, о чем лишь мечтал человек!

Солнце низкое в пятнах зловещих узоров,
В небывалых сгущеньях сиреневой мглы
И подобно движениям древних актеров,
Ритуально и мерно катились валы…

Я загрезил о ночи, зеленой и снежной,
Возникающей в темных глазницах морей,
О потоках, вздувающих вены мятежно
В колоритных рожденьях глубин на заре.

Я видал много раз, как в тупой истерии
Рифы гложет прибой и ревет, точно хлев,
Я не верил, что светлые ноги Марии
Укротят Океана чудовищный зев.

О Флориды, края разноцветных загадок,
Где глазами людей леопарды глядят,
Где повисли в воде отражения радуг,
Словно привязи темно-опаловых стад.

Я видал как в болотах глухих и зловонных
В тростнике разлагался Левиафан,
Сокрушительный смерч в горизонтах спокойных
Море… и водопадов далекий туман.

Ледяные поля. В перламутровой яви
Волны. Гиблые бухты слепых кораблей,
Где до кости обглоданные муравьями,
Змеи падают с черных пахучих ветвей.

Я хотел, чтобы дети увидели тоже
Этих рыб – золотисто-певучих дорад.
Убаюканный пеной моих бездорожий
Я вздымался, загадочным ветром крылат.

Иногда, вечный мученик градусной сети,
Океан мне протягивал хищный коралл.
Или, в желтых присосках бутоны соцветий
Восхищенный, как женщина, я замирал…

А на палубе ссорились злобные птицы,
Их глаза были светлые до белизны,
И бездомные трупы пытались спуститься
В мой разломанный трюм – разделить мои сны.

Волосами лагун перепутан и стянут
Я заброшен штормами в бескрайний простор,
Мой скелет опьянелый едва ли достанут
Бригантина Ганзы и стальной монитор.

Фиолетовым дымом взнесенный над ветром,
Я пробил, точно стенку, багровую высь,
Где – изящным подарком хорошим поэтам –
Виснут сопли лазури и звездная слизь.

В электрических отблесках, в грозном разгуле
Океан подо мной бушевал, словно бес,
Как удары дубин грохотали июли
Из пылающих ям черно-синих небес…

Содрогался не раз я, когда было слышно,
Как хрипят бегемоты и стонет Мальстрем,
Я, прядильщик миров голубых и недвижных,
Но Европа … ее не заменишь ничем.

Были звездные архипелаги и были
Острова… их просторы бредовы, как сон.
В их бездонных ночах затаилась не ты ли
Мощь грядущая – птиц золотых миллион?

Я действительно плакал! Проклятые зори.
Горько всякое солнце, любая луна….
И любовь растеклась в летаргическом горе,
О коснулся бы киль хоть какого бы дна!

Если море Европы… я жажду залива
Черные лужи, где пристани путь недалек,
Где нахмуренный мальчик следит молчаливо
За своим кораблем, нежным, как мотылек.

Я не в силах истомам волны отдаваться,
Караваны судов грузовых провожать,
Созерцать многоцветные вымпелы наций,
Под глазами зловещих понтонов дрожать.

Источник статьи: http://proza.ru/2014/10/20/865