Меню

Борис александрович чичибабин стих молитва

Борис Чичибабин

Ежевечерне я в своей молитве
Борис Чичибабин

Ежевечерне я в своей молитве
вверяю Богу душу и не знаю,
проснусь с утра или её на лифте
опустят в ад или поднимут к раю.

Последнее совсем невероятно:
я весь из фраз и верю больше фразам,
чем бытию, мои грехи и пятна
видны и невооружённым глазом.

Я всё приму, на солнышке оттаяв,
нет ни одной обиды незабытой;
но Судный час, о чём смолчал Бердяев,
встречать с виной страшнее, чем с обидой.

Как больно стать навеки виноватым,
неискупимо и невозмещённо,
перед сестрою или перед братом, —
к ним не дойдёт и стон из бездны чёрной.

И всё ж клянусь, что вся отвага Данта
в часы тоски, прильнувшей к изголовью,
не так надёжна и не благодатна,
как свет вины, усиленный любовью.

Всё вглубь и ввысь! А не дойду до цели —
на то и жизнь, на то и воля Божья.
Мне это всё открылось в Коктебеле
под шорох волн у чёрного подножья.

Смотрела фильм https://www.youtube.com/watch?v=mjvKhtNIrzo Неизведанность! Как много всего неизведанно. Хотите услышать О тайном, непознанном и невероятном? Магия, мистика, эзотерика, астрология. Загадки НЛО и прошлых цивилизаций, аномальные места и необъяснимые возможности человека.
Все необъяснимые явления в нашей жизни: необычное, аномальное и паранормальное, магия и религия, предсказания, НЛО и НЛП, а так-же научные открытия, тайны космоса, тайны древних цивилизаций.
Магия и волшебство, паранормальные и необъяснимые явления, поиск истины и философского камня, создания эликсира молодости и вечной жизни – всегда волновали человека. Процесс познания – это наше естественное состояние. И для начала нам нужно признать, что необъяснимое, непознанное и сверхъестественное – не значит чужое, чужеродное!

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 30.11.2020. Грех Давида
  • 29.11.2020. Молитва Серафиму Саровскому и др.
  • 28.11.2020. Интервью полная версия
  • 27.11.2020. Вассерман, Канал Наш Музыка из Галактического ковч
  • 26.11.2020. Борис Чичибабин
  • 25.11.2020. Попытка
  • 23.11.2020. Молитвы об исцелении
  • 21.11.2020. Просмотр Ньюс Ван
  • 19.11.2020. Чат Нашего и мои комментарии
  • 18.11.2020. Витренко о Гонзадзе
  • 16.11.2020. группа Галактический ковчег. Л. Толстой
  • 15.11.2020. Мнение. Грановский -политический консультант
  • 14.11.2020. Планета двойник Земли
  • 11.11.2020. Эрнест Холмс
  • 10.11.2020. Вальс дождя, Релакс
  • 01.11.2020. Песни

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник статьи: http://stihi.ru/diary/verakuksova/2020-11-26

Борис Чичибабин (1923–1994)

Ежевечерне я в своей молитве

вверяю Богу душу и не знаю,

проснусь с утра или ее на лифте

опустят в ад или поднимут к раю.

Последнее совсем невероятно:

я весь из фраз и верю больше фразам,

чем бытию, мои грехи и пятна

видны и невооруженным глазом.

Я все приму, на солнышке оттаяв,

нет ни одной обиды незабытой;

но Судный час, о чем смолчал Бердяев,

встречать с виной страшнее, чем с обидой

Как больно стать навеки виноватым,

неискупимо и невозмещенно,

перед сестрою или перед братом,

к ним не дойдет и стон из бездны черной.

И все ж клянусь, что вся отвага Данта

в часы тоски, прильнувшей к изголовью,

не так надежна и не благодатна,

как свет вины, усиленный любовью.

Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели

на то и жизнь, на то и воля Божья.

Мне это все открылось в Коктебеле

под шорох волн у черного подножья.

Коктебельская ода

Никогда я Богу не молился

так легко, так полно, как теперь.

Добрый день, Аленушка-Алиса,

прилетай за чудом в Коктебель.

Видишь? я, от радости заплакав,

в безконечность синюю плывет.

Вся плывет в непобедимом свете,

в негасимом полдне, и на ней,

как не знают ангелы и дети,

я не помню горестей и дней.

Дал Господь согнать с души отечность,

в час любви подняться над судьбой

и не спутать ласковую Вечность

со свирепой вольностью степной.

Как мелась волошинская грива!

Как он мной по-новому любим

меж холмов заветного залива,

что недаром назван Голубым.

Все мы здесь, кто мучились, кто пели

за глоток воды и хлеба шмат.

Боже мой, как тихо в Коктебеле,

только волны нежные шумят.

Всем дитя и никому не прадед,

с малой травкой весело слиян,

здесь по-детски властвует и правит

царь блаженных Максимилиан.

Образ Божий, творческий и добрый,

в серой блузе, с рыжей бородой,

каждый день он с посохом и торбой

карадагской шествует грядой.

Ах, как дышит море в час вечерний,

и душа лишь вечным дорожит,

государству, времени и черни

ничего в ней не принадлежит.

И не славен я, и не усерден,

и что я воистину безсмертен,

знаю всеми органами чувств.

это просто выношено в срок,

как выносит водоросли пена

на шипучий в терниях песок.

До святого головокруженья

нас порой доводят эти сны,

Боже мой Любви и Воскрешенья,

Как Тебя люблю я в Коктебеле,

как легко дышать моей любви,

Боже мой, таимый с колыбели,

на земле покинутый людьми!

Но земля кончается у моря,

глуби вод и выси неба вторя,

Источник: Молитвы русских поэтов XX-XXI : [Текст] : антология / Всемирный русский народный собор ; [авт. проект, сост. и биогр. ст. В. И. Калугина]. — Москва : Вече, 2011. — 959 с. : ил., нот., портр., факс.; 28 см. — (Тысячелетие русской поэзии).; ISBN 978-5-9533-5221-5

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник статьи: http://azbyka.ru/otechnik/molitva/molitvy-russkih-poetov-20-21-antologija/186

Стихи классиков — Борис Чичибабин

Да, каждый слышал имя это-
из докомпьюторных поэтов,
но многие ль стихи читали
Поэта-
что не пропускали.

Стихи классиков
Небольшие стихи русского советского поэта Бориса Чичибабина.

Стою за правду в меру сил
Борис Чичибабин

Стою за правду в меру сил,
Да не падет пред ложью ниц она.
Как одиноко на Руси
Без Галича и Солженицына.
1974

Кончусь, останусь жив ли,-
чем зарастет провал?
В Игоревом Путивле
выгорела трава.
.
Красные помидоры

Читайте также:  Хор валаамского монастыря молитва богородице дмитрий певцов

Школьные коридоры —
тихие, не звенят.
Красные помидоры
кушайте без меня.

Как я дожил до прозы
с горькою головой?
Вечером на допросы
водит меня конвой.

Лестницы, коридоры,
хитрые письмена.
Красные помидоры
кушайте без меня.
.
Сонет Марине
Борис Чичибабин

За певчий бунт, за крестную судьбу,
По смертный миг плательщицу оброка,
Да смуглый лоб, воскинутый высоко,
Люблю Марину — Божию рабу.
Люблю Марину — Божия пророка
С грозой перстов, притиснутых ко лбу,
С петлей на шее, в нищенском гробу,
Приявшу честь от родины и рока,

Что в снах берез касалась горней грани,
Чья длань щедра, а дух щедрее длани.
Ее тропа — дождем с моих висков,

Ее зарей глаза мои моримы,
И мне в добро Аксаков и Лесков —
Любимые прозаики Марины.
.
Как страшно в субботу ходить на работу.
Борис Чичибабин

Как страшно в субботу ходить на работу,
В прилежные игры согбенно играться
И знать, на собраньях смиряя зевоту,
Что в тягость душа нам и радостно рабство.
Как страшно, что ложь стала воздухом нашим,
Которым мы дышим до смертного часа,
А правду услышим — руками замашем,
Что нет у нас Бога, коль имя нам масса.

Как страшно смотреть в пустоглазые рожи,
На улицах наших как страшно сегодня,
Как страшно, что, чем за нас платят дороже,
Тем дни наши суетней и безысходней.

Как страшно, что все мы, хотя и подстражно,
Пьянчуги и воры — и так нам и надо.
Как страшно друг с другом встречаться. Как страшно
С травою и небом вражды и разлада.

Как страшно, поверив, что совесть убита,
Блаженно вкушать ядовитые брашна
И всуе вымаливать чуда у быта,
А самое страшное — то, что не страшно.

Еврейскому народу
Борис Чичибабин

Был бы я моложе — не такая б жалость:
не на брачном ложе наша кровь смешалась.

Завтракал ты славой, ужинал бедою,
слезной и кровавой запивал водою.

«Славу запретите, отнимите кровлю», —
сказано при Тите пламенем и кровью.

Отлучилось семя от родного лона.
Помутилось племя ветхого Сиона.

Оборвались корни, облетели кроны, —
муки гетто, коль не казни да погромы.

Не с того ли Ротшильд, молодой и лютый,
лихо заворочал золотой валютой?

Застелила вьюга пеленою хрусткой
комиссаров Духа — цвет Коммуны Русской.

Ничего, что нету надо лбами нимбов, —
всех родней поэту те, кто здесь гоним был.

И не в худший день нам под стекло попала
Чаплина с Эйнштейном солнечная пара…

Не родись я Русью, не зовись я Борькой,
не водись я с грустью золотой и горькой,

не ночуй в канавах, счастьем обуянный,
не войди я навек частью безымянной

в русские трясины, в пажити и в реки, —
я б хотел быть сыном матери-еврейки.

Махорка
Борис Чичибабин
Меняю хлеб на горькую затяжку,
Родимый дым приснился и запах.
И жить легко, и пропадать нетяжко
С курящейся цигаркою в зубах.
Я знал давно, задумчивый и зоркий,
Что неспроста, простужен и сердит,
И в корешках, и в листиках махорки
Мохнатый дьявол жмется и сидит.

А здесь, среди чахоточного быта,
Где холод лют, а хижины мокры,
Все искушенья жизни позабытой
Для нас остались в пригоршне махры.

Горсть табаку, газетная полоска —
Какое счастье проще и полней?
И вдруг во рту погаснет папироска,
И заскучает воля обо мне.

Один из тех, что «ну давай покурим»,
Сболтнет, печаль надеждой осквернив,
Что у ворот задумавшихся тюрем
Нам остаются рады и верны.

А мне и так не жалко и не горько.
Я не хочу нечаянных порук.
Дымись дотла, душа моя махорка,
Мой дорогой и ядовитый друг.
1976

Сергею Есенину
Борис Чичибабин

Ты нам во славу и в позор,
Сергей Есенин.
Не по добру твой грустен взор
В пиру осеннем.
Ты подменил простор земной
Родной халупой;
Не то беда, что ты хмельной,
А то, что глупый.

Ты, как слепой, смотрел на свет
И не со зла ведь
Хотел бы славить, что не след
Поэту славить.

И, всем заветам вопреки,
Как соль на раны,
Ты нес беду не в кабаки,
А в рестораны.

Смотря с тоскою на фиал —
Еще б налили,—
С какой ты швалью пропивал
Ключи Марии.

За стол посаженный плебей —
И ноги на стол,—
И баб-то ты любил слабей,
Чем славой хвастал.

Что слаще лбу, что солоней —
Венец ли, плаха ль?
О, ресторанный соловей,
Вселенский хахаль!

Ты буйством сердца полыхал,
А не мечтами,
Для тех, кто сроду не слыхал
О Мандельштаме.

Но был по времени высок,
и я не Каин —
в твой позолоченный висок
не шваркну камень.

Хоть был и неуч, и позер,
сильней, чем ценим,
ты нам и в славу, и в позор,
Сергей Есенин.

До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко.
Борис Чичибабин

До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко —
Через славу и ложь, стороной то лесной, то овражной,
По наследью дождя, по тропе, ненадежной и влажной,
Где печаль сентябрей собирает в полях молоко.
На могиле Ахматовой надписи нет никакой.
Ты к подножью креста луговые цветы положила,
А лесная земля крестный сон красотой окружила,
Подарила сестре безымянный и светлый покой.

Будь к могиле Ахматовой, финская осень, добра,
Дай бездомной и там не отвыкнуть от гордых привычек.
В рощах дятлы стучат, и грохочет тоской электричек
Город белых ночей, город Пушкина2, город Петра.

Облака в вышине обрекают злотворцев ее
На презренье веков, и венчаньем святого елея
Дышат сосны над ней. И победно, и ясно белея,
Вечно юн ее профиль, как вечно стихов бытие.

У могилы Ахматовой скорби расстаться пора
С горбоносой рабой, и, не выдержав горней разлуки,
К ней в бессмертной любви протянул запоздалые руки
Город черной беды, город Пушкина, город Петра.

1970
Дай вам Бог с корней до крон.
Борис Чичибабин

Дай вам Бог с корней до крон
Без беды в отрыв собраться.
Уходящему — поклон.
Остающемуся — братство.
Вспоминайте наш снежок
Посреди чужого жара.
Уходящему — рожок.
Остающемуся — кара.

Всяка доля по уму:
И хорошая, и злая.
Уходящего — пойму.
Остающегося — знаю.

Край души, больная Русь, —
Перезвонность, первозданность
(С уходящим — помирюсь,
С остающимся — останусь) —

Дай нам, вьюжен и ледов,
Безрассуден и непомнящ,
Уходящему — любовь,
Остающемуся — помощь.

Тот, кто слаб, и тот, кто крут,
Выбирает каждый между:
Уходящий — меч и труд,
Остающийся — надежду.

Читайте также:  Молитвы умирающему болящему православные

Но в конце пути сияй
По заветам Саваофа,
Уходящему — Синай,
Остающимся — Голгофа.

Я устал судить сплеча,
Мерить временным безмерность.
Уходящему — печаль.
Остающемуся — верность.

1992
Нехорошо быть профессионалом
Борис Чичибабин

Нехорошо быть профессионалом.
Стихи живут, как небо и листва.
Что мастера? Они довольны малым.
А мне, как ветру, мало мастерства.
Наитье чар и свет в оконных рамах,
Трава меж плит, тропинка к шалашу,
Судьба людей, величье книг и храмов —
Мне все важней всего, что напишу.

Я каждый день зову друзей на ужин.
Мой дождь шумит на множество ладов.
Я с детских лет к овчаркам равнодушен,
Дворнягам умным вся моя любовь.

В душе моей хранится много таин
От милых муз, блужданий в городах.
Я только что открыл вас, древний Таллинн,
И тихий Бах, и черный Карадаг.

А мастера, как звезды в поднебесье,
Да есть ли там еще душа жива?
Но в них порочность опыта и спеси,
За ремеслом не слышно божества.

Шум леса детского попробуй пробуди в них,
По дню труда свободен их ночлег.
А мне вставать мученье под будильник,
А засыпать не хочется вовек.

Нужде и службе верен поневоле,
Иду под дождь, губами шевелю.
От всей тоски, от всей кромешной боли
Житье душе, когда я во хмелю.

Мне пить с друзьями весело и сладко,
А пить один я сроду не готов, —
А им запой полезен, как разрядка
После могучих выспренных трудов.

У мастеров глаза, как белый снег, колючи,
Сквозь наши ложь и стыд их воля пронесла,
А на кресте взлететь с голгофской кручи —
У смертных нет такого ремесла.

Не веря кровному завету.
Борис Чичибабин

Не веря кровному завету,
Что так нельзя,
Ушли бродить по белу свету
Мои друзья.
Броня державного кордона —
Как решето.
Им светит Гарвард и Сорбонна,
Да нам-то что?

Пусть будут счастливы, по мне, хоть
В любой дали, —
Но всем живым нельзя уехать
С живой земли.

С той, чья судьба еще не стерта
В ночах стыда,
А если с мертвой, то на черта
И жить тогда.

Я верен тем, кто остается
Под бражный треп
Свое угрюмое сиротство
Нести по гроб.

Кому обещаны допросы
И лагеря,
Но сквозь крещенские морозы
Горит заря.

Нам не дано, склоняя плечи
Под ложью дней,
Гадать, кому придется легче,
Кому трудней.

Пахни ж им снегом и сиренью,
Чума-земля.
Не научили их смиренью
Учителя.

В чужое зло метнула жизнь их,
С пути сведя,
И я им, дальним, не завистник
И не судья.

Пошли им, Боже, легкой ноши,
Прямых дорог
И добрых снов на злое ложе
Пошли им впрок.

Пускай опять обманет демон,
Сгорит свеча, —
Но только б знать, что выбор сделан
Не сгоряча.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Борис Чичибабин

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
Но ниспошли осту;ду и дремо;ту
На моё тело, длинное как жердь.

Я так устал. Мне стало всё равно.
Ко мне всего на три часа из суток
Приходит сон, томителен и чу;ток,
И в сон желанье смерти вселено.

Мне книгу зла читать невмоготу,
А книга блага вся перелисталась.
О, матерь Смерть, сними с меня усталость,
Покрой рядно;м худую наготу.

На лоб и грудь дохни своим ледком,
Дай отдохнуть светло и безпробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
Что все;м другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,
Я Бога звал и видел ад воочью —
И рвётся тело в судорогах ночью,
И кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть,
Да сколько их останется, однако.
Я так устал, как раб или собака,
Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Так и не понял я, что за земля ты —
добрая, злая ль.
Умные пялят в Америку взгляды,
дурни — в Израиль.
В рыжую Тору влюбиться попробуй
жалким дыханьем.
Здесь никогда и не пахло Европой —
солнце да камень.
Мертвого моря вода ядовита,
солоно лоно —
Вот ведь какое ты, царство Давида
и Соломона.
Что нам, приезжим, на родину взяти
с древнего древа?
Книги — и те здесь читаются сзади,
справа налево.
Недружелюбны и неговорливы
камни пустыни,
Зреют меж них виноград и оливы,
финики, дыни.
Это сюда, где доныне отметки
Божии зрятся,
Нынешних жителей гордые предки
вышли из рабства.
Светлое чудо в лачуги под крыши
вызвали ртами,
Бога Единого миру открывши,
израильтяне.
Сразу за то на них беды волнами,
в мире рассеяв
Тысячу раз убиваемый нами
род Моисеев.
Я их печаль под сады разутюжу,
вместе со всеми
Муки еврейские приняв на душу
здесь, в Яд-Вашеме.
Кровью замученных сердце нальется — алое выну.
Мы уничтожили лучший народ свой
наполовину.
Солнцу ли тучей затмиться, добрея,
ветру ли дунуть, —
Кем бы мы были, когда б не евреи,
страшно подумать.
Чтобы понять эту скудную землю
с травами злыми,
С верой словам Иисусовым внемлю
в Иерусалиме.
В дружбах вечерних ли веселея,
в спорах не робок,
Мало протопал по этой земле я
вдумчивых тропок.
И, с Тель-Авивского аэродрома
в небо взлетая,
Только одно и почувствую дома —
то, что Святая.

КОГДА МЫ БЫЛИ В ЯД-ВАШЕМЕ.
(А. Веринку)

Мы были там, и слава Богу,
что нам открылось понемногу
вселенной горькая душа —
то ниспадая, то взлетая,
земля трагически Святая
у Средиземного ковша.
И мы ковшом тем причастились,
и я, как некий нечестивец,
в те волны горб свой погружал;
и тут же, невысокопарны,
грузнели финиками пальмы
и рос на клумбах цветожар.
Но люди мы неделовые,
не задержались в Тель-Авиве,
пошли мотаться налегке.
И сразу в мареве и блеске
заговорила по-библейски
земля на ихнем языке.
Она была седой и рыжей,
и небо к нам склонялось ближе,
чем где-нибудь в краях иных,
и уводило нас подальше
от мерзословия и фальши,
от патриотов и ханыг.
Все каменистей, все безводней
в ладони щурилась Господней
земля пустынь, земля святынь.
От наших глаз неотдалима
холмистость Иерусалима
и огнедышащая синь.
А в сини той белы, как чайки,
домов расставленные чарки
с любовью потчуют друзей,
и встал, воздевши к небу руки,
музей скорбей еврейских — муки
нечеловеческой музей.
Прошли врата — и вот внутри мы,
и смотрим в страшные витрины:
с предсмертным ужасом в очах,
как, с пеньем Тор мешая бред свой,
шло европейское еврейство
на гибель в ямах и в печах.
Войдя в музей тот, в Яд-Вашем, я,
прервавши с миром отношенья,
не обвиняю темный век —
с немой молитвой жду отплаты,
ответственный и виноватый,
как перед Богом человек.
Вот что я думал в Яд-Вашеме:
я русский помыслами всеми,
крещеньем, речью и душой,
но русской музе не в убыток,
что я скорблю о всех убитых,
всему живому не чужой.
Есть у людей тела и души,
и есть у душ глаза и уши,
чтоб слышать весть из Божьих уст.
Когда мы были в Яд-Вашеме,
мы видели глазами теми,
что там с народом Иисус.
Мы точным знанием владеем,
что Он родился иудеем,
и это надо понимать.
От жар дневных ища прохлады,
над Ним еврейские обряды
творила любящая мать.
Мы это видели воочью
и не забудем днем и ночью
на тропах зримого Христа,
как шел Он с верными Своими
Отца Единого во имя
вплоть до голгофского креста.
Я сердцем всем прирос к земле той,
сердцами мертвых разогретой,
и если спросите: «Зачем?» —
отвечу, с ближними не споря:
«На свете нет чужого горя,
душа любая — Яд-Вашем».
Мы были там, и слава Богу,
что мы прошли по солнцепеку
земли, чье слово не мертво,
где сестры, братья Иисуса
Его любовию спасутся,
если уверуют в Него.
Я русский кровью и корнями,
живущий без гроша в кармане,
страной еврейской покорен, —
родными смутами снедаем,
я и ее коснулся тайн
и верен ей до похорон.

Читайте также:  Молитва перед закупкой товара для торговли

Борис Алексеевич Чичибабин (9 января 1923, Кременчуг — 15 декабря 1994, Харьков; настоящая фамилия Полушин) — русский поэт, лауреат Государственной премии СССР (1990), которого иногда относят к так называемым «шестидесятникам».
Жил в Харькове, на протяжении трёх десятилетий был одним из самых известных и любимых представителей творческой интеллигенции города (1950-е — 1980-е годы). С конца 50-х годов его стихотворения в рукописях широко распространялись по всей России. Официальное признание пришло к поэту только в конце жизни, в годы перестройки.

Жизнь и творчество
Б. А. Чичибабин воспитывался в семье офицера, окончил школу на родине Репина — в Чугуеве Харьковской области. Его псевдоним взят в честь двоюродного деда со стороны матери, академика Алексея Евгеньевича Чичибабина, выдающегося учёного в области органической химии и одного из первых советских «невозвращенцев». В 1940 г. Борис начал учёбу на историческом факультете Харьковского университета, но в начале войны был призван в армию и служил на Закавказском фронте.
В 1945 г. поступил на филологический факультет ХГУ, но уже в июне 1946 г. был арестован и осуждён на 5 лет лагерей «за антисоветскую агитацию». Предположительно[1], причиной ареста были стихи — крамольная скоморошья попевка с рефреном «Мать моя посадница», где были, например, такие строки:
Пропечи страну дотла,
Песня-поножовщина,
Чтоб на землю не пришла
Новая ежовщина!
В тюрьме Чичибабин написал «Красные помидоры», а в лагере — «Махорку», два ярких образца «тюремной лирики». Эти стихи, положенные на музыку актёром и певцом Леонидом («Лешкой») Пугачевым, широко разошлись по стране:
Школьные коридоры,
тихие, не звенят…
Красные помидоры
Кушайте без меня.
Уже в 50-е годы, после возвращения из лагерей, намечаются основные темы поэзии Чичибабина. Это, прежде всего, гражданская лирика, «новый Радищев — гнев и печаль» которого вызывают «государственные хамы», как в стихотворении 1959 г. «Клянусь на знамени весёлом» («Не умер Сталин»).
К ней примыкает редкая в послевоенной поэзии тема сочувствия угнетённым народам советской империи — крымским татарам, евреям, «попранной вольности» Прибалтики — и солидарности с ними («Крымские прогулки», «Еврейскому народу»). Эти мотивы сочетаются у Чичибабина с любовью к России и русскому языку, преклонением перед Пушкиным и Толстым («Родной язык»), а также с сыновней нежностью к родной Украине:
У меня такой уклон:
Я на юге — россиянин,
А под северным сияньем
Сразу делаюсь хохлом.
В начале 60-х, на волне массового увлечения поэзией, Чичибабин с успехом читает стихи на поэтических вечерах, ведёт литературную студию. Из печати выходят четыре сборника его стихов. Однако цензурный гнёт, вместе с органически присущей Чичибабину установкой на демократичность и его не изжитым в ту пору революционным романтизмом, привели к тому, что в этих книгах оказалось немало стихов, звучавших декларативно, вполне в духе официоза. В 1968 году, после вторжения в Чехословакию, даже само название сборника «Плывёт Аврора» отталкивало читателей.
Такая потеря индивидуальности привела Чичибабина к глубокому духовному кризису («…Уходит в ночь мой траурный трамвай»):
Я сам себе растлитель и злодей,
и стыд и боль как должное приемлю,
за то, что всё придумывал — людей
и землю.
А хуже всех я выдумал себя…
Выход наметился, когда поэт встретил свою настоящую любовь («Сонеты к Лиле»). «Уход из дозволенной литературы… был свободным нравственным решением, негромким, но твёрдым отказом от самой возможности фальши»[2]. Чичибабин возвращается к работе экономистом «в трамвайном управлении», пишет для себя и для друзей. Его темами остаются любовь, природа, книги. В начале 70-х Чичибабин мучительно переживал эмиграцию своих друзей, благословляя их, а не осуждая:
Дай вам Бог с корней до крон
без беды в отрыв собраться.
Уходящему — поклон.
Остающемуся — братство.
В 1973 г., после появления сборника в самиздате и публичного чтения резкого стихотворения о «воровских похоронах» Твардовского, Чичибабина исключают из Союза писателей. Его ответ таков:
Нехорошо быть профессионалом:
Стихи живут, как небо и листва.
Что мастера? — Они довольны малым.
А мне, как ветру, мало мастерства.
Благодаря прямоте и отсутствию фальши, поэзия Чичибабина в 70-е — 80-е годы становится известна интеллигенции и за пределами Харькова. В годы перестройки его стихи зазвучали злободневно, насущно, их активно печатают газеты и журналы, выходят итоговые неподцензурные сборники. В 1990 г. за книгу «Колокол» поэт удостоен Государственной премии СССР. Чичибабин участвует в работе общества «Мемориал», даёт интервью, выезжает в Италию, в Израиль.
Но принять результаты перестройки поэту оказалось непросто. Его «стихи обходят с неприязнью барышника и торгаша». Чичибабин, которому были «думами близки» и «Россия с Украиной», и «прибалтийской троицы земля», и «Армения — Божья любовь», не смог смириться с распадом Советского Союза, отозвавшись на него исполненным боли «Плачем по утраченной родине».
«Борис давно понял своё предназначение поэта и следовал ему до конца дней.
(Булат Окуджава)

Похороны Бориса Чичибабина в декабре 1994 г. в Харькове были многолюдны. На улице в центре города, названной в его честь, сооружена мемориальная доска со скульптурным портретом.

Источник статьи: http://stihi.ru/2015/09/27/7068